Ветряной мельницы своими руками

Ветряной мельницы своими руками
Ветряной мельницы своими руками
Ветряной мельницы своими руками
Ветряной мельницы своими руками
Ветряной мельницы своими руками

      ФилологияЖурналистикаPRИнформационно-аналитическая деятельностьТуризмМагистратура Филология Журналистика Реклама и PR Информ. аналитика Туризм Магистратура      

Теперь, когда я состарился и понял,

что ничего нельзя сделать, я почти

жалею, что появился на свет

с чувством романтики и красоты

в этот проклятый век.

          Уильям Моррис, август 1895

 

 William Morris. Trellis, 1864

William Morris. Trellis, 1864

 

 

Барановская Е. П.

 

Горшок Аполлона

 

 …И колесо вращается легко

 

О. Мандельштам

 

I

 

«Сегодня утром я помогал окрашивать двадцать фунтов шёлка (для нашей камки) в чане с голубой краской. Этим были заняты четыре красильщика и г-н Уордль, я же выступал в роли помощника красильщика. Работников подбодрили пивом, началась работа, и было занятно наблюдать, как зелёный шёлк, вынимаемый из чана, постепенно превращался в голубой. Пока можно сказать, что дело нам удалось на славу. Самый старший из работников, старик под семьдесят, говорит, что шёлк такого цвета получали давным-давно».

                                                                                      Из письма Морриса

 

Уильям Моррис (1834-1896), выдающийся викторианский художник, поэт, законодатель мод, родился в многодетной семье состоятельного биржевого маклера. К девяти годам замкнутый мальчик, предпочитавший всему на свете одинокие прогулки, прочёл все романы Вальтера Скотта – воистину обряд посвящения, путеводная звезда Топси (детское прозвище Морриса). Особенность его натуры заключалась, пожалуй, в мирном сосуществовании абсолютной, беспримесной застенчивости и букета гражданских страстей. Первое свойство проявлялось в личной жизни (ей на беду), вторая черта процвела на различных «внешних» поприщах. Так, из Колледжа Мальборо Морриса исключили за участие в бунте. В юности Уильям мечтал стать католическим священником и даже основать собственный монастырь.

 

 

Фотографiя Льюиса Кэрролла

 

Первый стихотворный сборник Морриса 1858 года озаглавлен символично «Защита Гвиневры»: автор грезил о «средневековой естественности и «построил» во славу её свой Red House –  Новый Камелот из красного кирпича, воплощение рая на земле, дом всех художников. Пока знакомцы-прерафаэлиты писали фрески по мотивам артуровского цикла, Топси вместе с кузнецами и чеканщиками изготавливал мечи и латы. Говорят, что «прекрасное мальчишество сопровождало его до гробовой доски».

 

Drawing of Jane Burden by William Morris, с. 1857-1858

Drawing of Jane Burden by William Morris, с. 1857-1858

 

Однажды Данте Габриэль Россетти и Эдвард Бёрн-Джонс (лучший друг Уильяма) встретили в театре Друри-Лейн их «новую Джиневру», дочь безграмотной матери-прислуги и конюха  Джейн Берден, которая, вступив в брак с Моррисом (на свадьбу не приехал никто из членов его семьи), выучила итальянский и французский. Всю жизнь Джейн Моррис занималась самообразованием и с годами превратилась в истинную леди, чьи манеры и речь современники назвали «царственными». В 1857 году дивная Джейн позировала Моррису для его единственной настоящей картины «Гвиневер» («Прекрасная Изольда»). Согласно легенде, Уильям написал  на задней части холста: «Я не могу писать Вас, но я люблю Вас». Интерьеры Красного Дома были искусно стилизованы под «тяжёлую», загадочную внешность жены – этой «Прозерпины», вошедшей в историю как роковая муза беззастенчивого Россетти.

 

Любовная связь Данте и Джейн разрушила духовные основы брака Морриса, который, как и положено рыцарю, тихо и деликатно покинул Red House, ставший, по общему признанию, победой искусства, гимном красоте материала («в нём была найдена согласованность изощрённой поэтической мечты с практицизмом и здравостью»). Моррис, уставший от житейских бурь, отправился в ледяную Исландию: итогом  двух путешествий стало переложение на английский язык «Песни о Нибелунгах» и ряда исландских саг. 

 

II

 

«Но вынуждены были распрощаться со всем этим и отправиться в Руан грязным, дурно пахнущим, грохочущим и пронзительно свистящим поездом, которому безразличны горы и долины, тополя и липы, полевые маки и синие васильки, чертополох и вика, белые вьюнки и ломоносы, золотой цветок св. Иоанна. Ему безразличны и башни, и шпили, и купола. Он будет так же хорошо грохотать под куполами Шартра или башнями Руана, как близ Версаля или купола собора Инвалидов. Поистине железные дороги отвратительны».

                                                                      Из письма Морриса, 1855;

 

В 1861 году Моррис, уверенный в том, что для воскрешения искусства нужно снять с человека «уродский горб» труда, организовал «Фирму художественных работ по живописи, резьбе и металлу». Уже через десять лет предприятие производило уникальную мебель, керамику, декоративные ткани, вышивки, ручную полиграфию. Моррис по всей Англии разыскивал секреты древних ремёсел. Установив в спальне ткацкий станок, он упражнялся в искусстве ковроткачества до тех пор, пока не стал выдающимся мастером. Младшая дочь  Мэри (Мэй), которая ребёнком не раз позировала Россетти, со временем стала опорой и помощницей отца, активно участвовавшей в возрождении древней традиции ткачества.

 

Ещё Моррис в совершенстве овладел обжигом стекла, глазировкой черепицы, искусством переплётчика, гончара, книжного иллюстратора. Все изделия были неповторимыми, штучными, как и разработанные Моррисом орнаменты, выраставшие и расцветавшие естественно - подобно деревам и цветам. В 1875 году Моррис реорганизовал производство: фирма, которая отныне принадлежала только ему и называлась «Моррис и Ко», просуществовала до 1940 года. Сегодня художника признают одним из духовных и интеллектуальных лидеров возрождения средневековых ремёсел, а его фирму оценивают как первый шаг к возникновению движения «Искусства и ремесла», которое к концу XIX века приобрело европейских размах, став предвестником стиля модерн. По многим рисункам Морриса до сих пор выпускают обои и ткани.

 

Вступая в социал-демократическую федерацию Англии, Моррис в членской карточке в графе «профессия»  написал «дизайнер», что, вероятно, является первым упоминанием этого слова в подобном контексте. В 1877 году он основал Общество защиты древних памятников и прочёл свою первую публичную лекцию о декоративном искусстве. В 1865-м Моррис и его семья покидают Красный Дом. (Кстати, он ответил отказом на предложение занять пост заведующего кафедрой поэзии Оксфордского университета). В 1883-м Моррис становится редактором социалистического журнала «Commonweal», но спустя несколько лет, глубоко разочаровавшись в политике, художник сосредотачивается на издательской деятельности, основав в 1891 году «Кельмскотт-пресс». Книги здесь печатались только на ручном станке и на высококачественной бумаге ручной выделки, сырьём для которой служило льняное тряпьё. Свои представления о книжном искусстве Моррис изложил в лекции «Идеальная книга» (1893): тёмный шрифт в сочетании с орнаментами, гравюрами, инициалами – вот что потрясёт взыскательного читателя. С 1891 по 1898 издательством были выпущены 53 книги (тиражом не более 400 экземпляров). 8 августа 1894 года началось сотворение легендарных «Сочинений Джеффри Чосера» с гравюрами Бёрн-Джонса, крепкая дружба с которым зародилась в Оксфорде в 1853 году, когда они начинали изучать теологию в колледже. «Чосер» сразу стал европейской сенсацией: по сей день это издание является эталоном полиграфического качества и художественного вкуса.  Врач Морриса (художник скончался вскоре после своего триумфа), отвечая на вопрос о причине смерти 62-летнего гения-труженика, сказал: «Он просто был Уильямом Моррисом и сделал за жизнь больше работы, чем 10 человек».

 

III

 

«Ранним утром мы выехали из Шартра – было около шести утра. Таких красивых полей я в жизни никогда не видел. Казалось, они не принадлежат человеку и посеяны не для того, чтобы в конце концов их косили, собирали в амбары и кормили скот. Казалось, их сеяли только для красоты, дабы они расцветали среди деревьев, смешавшись с цветами, с алым чертополохом, синими васильками и красными маками вместе с пшеницей – вблизи фруктовых деревьев, в их тени, густо покрывая склоны небольших холмов, доходя до их вершины, достигая самого неба …»

                                                                                        Из письма Морриса

 

                                     May Morris

May Morris 

 

Как утопист, мечтавший превратить «работу, работу, работу» в чистую радость, Моррис, думается, проиграл. На практике его прекрасная теория привнесения красоты в каждый дом тоже потерпела крах: предметы, сделанные руками, а не машинами, были уж очень дороги и не могли конкурировать с промышленными товарами. Но, пускаясь в рыцарское - длиною в жизнь -  сражение с чудовищем по имени «железный век», Моррис вряд ли ждал дивидендов. Он перехитрил врага: всякий рукотворный предмет Топси-Победоносца – не иллюзорен, но и не утилитарен. Это, если хотите, горшок Аполлона.

 

В 1890 году был опубликован фантасмагорический роман Морриса – «Вести ниоткуда»: Англия грезится автору без фабрик, нищих и трущоб. Все жители «рая» живут в красивых домах, трудятся в удобных мастерских, окружают себя изящными поделками, которые даже главнее любви, потому как любовь давно предана и отвергнута.

 

Похоже, что Уильям Моррис излечился от личных скорбей, украшая «жестоковыйный век» не полезными  вещами, а бесполезной утварью. Но разве не о ней писал в голодном и холодном Петрограде начала 1920-х Осип Мандельштам? Велика тонкая разница между «печкой» и «печкой»! Между «печным горшком» и «эллинистической» печью, возле которой «греется человек».

 

Поэтические книги Уильяма Морриса («Защита Гвиневры» 1858 года и «Земной рай» 1868-го) вошли в Золотой фонд британской поэзии.

 

Постскриптум

 

 May Morris, 1905

May Morris, 1905

 

Генри Джеймс.  Из письма сестре Алисе, 1869

 

«Вчерашний день, дорогая моя сестра, был для меня своего рода апофеозом, поскольку я провёл большую часть этого дня в доме г-на Морриса, Поэта.

Моррис живёт в том же самом доме, где открыл свой магазин, а Блумсбери. Это обветшалый квартал, который раньше был в моде и процветал целый век, с почтенным изображением королевы Анны в центре. Видишь ли, поэзия для Морриса является второстепенным занятием. Прежде всего, он производитель витражей, фаянсовой плитки, средневековых гобеленов и церковного шитья – в общем, всего прерафаэлитского, старинного, необычного и, должен добавить, бесподобного.

Конечно, всё это делается в скромных масштабах и может производиться в домашней обстановке. Вещи, которые он делает, необыкновенно изящны, драгоценны и дороги (они превосходят по цене предметы самой большой роскоши), а потому его фабрика не может иметь слишком большого значения. Но всё, что он сотворил, восхитительно и превосходно. Его личность гораздо любопытнее, чем всё остальное. Он создаёт в своей голове и своими руками все образы и мотивы, использованные в его настенных ковриках, и больше того, делает последние своими собственными пальцами, ему также помогают его жена и маленькие дочери.

О, моя дорогая, что это за женщина! Она прекрасна во всём. Представь себе  высокую, худощавую женщину, в длинном платье из ткани пурпура, из натуральной материи до последнего шнурка, с копной вьющихся чёрных волос, ниспадающих крупными волнами по вискам, маленькое и бледное лицо, большие тёмные глаза, глубокие и совсем суинберновские, с густыми чёрными изогнутыми бровями, рот как у «Орианы» в нашем иллюстрированном Теннисоне, высокая открытая шея в жемчугах, в итоге – само совершенство. На стене висел её портрет почти в натуральную величину кисти Россетти, настолько странный и нереальный, что если бы вы его видели, то приняли бы за болезненное видение, но необыкновенной похожести и верности чертам. После обеда Моррис прочитал нам одну из своих неизданных поэм, отрывок из следующей части своего «Рая», совсем не земного, а его жена, страдая от зубной боли, отдыхала на софе, с платком у лица.

Мне казалось, что было что-то фантастичное и удалённое от нашей настоящей жизни в этой сцене: Моррис, читающий плавным античным размером легенду о чудесах и ужасах (это была легенда Беллерофонта), вокруг нас живописная подержанная мебель квартиры (каждый предмет – образчик чего-либо), и, в углу, эта сумрачная женщина, молчаливая и средневековая со своей средневековой зубной болью».

Генри Джеймс. Переписка.

Кембридж, Harvard University Press, 1974,

в кн.: «Прерафаэлиты», Christian Bourgois editeur, 1898.

 

 

Jane Morris

Jane Morris

 

Примечания

 

Именно Эдвард Бёрн-Джонс «открыл» цикл легенд о короле Артуре в изложении Томаса Мэлори (роман «Смерть Артура» был переиздан в 1817 году Робертом Саути). Открытие случилось в 1855-м, и в том же году Эдвард и Уильям совершили путешествие во Францию с её средневековыми соборами. На выбор юношей стать художником (Бёрн-Джонс) и архитектором (Морис) также повлияло чтение трудов Рёскина и ещё – оксфордская коллекция шедевров, собранная Томасом Комбом. Одно  из его последних приобретений – акварель Россетти «Первая годовщина смерти Беатриче» - поразило друзей: они сразу стали почитателями таланта Данте Габриэля как «главной фигуры прерафаэлитского Братства». В январе 1856 года Моррис поступил в агентство неоготического архитектора Джорджа Эдмунда Стрита, а Эдвард отправился слушать лекции Россетти, преподававшего тогда в Колледже для рабочих.

Дружба трёх укрепилась, когда Моррис и Бёрн-Джонс поселились в Лондоне по адресу Рэд-Лайон-сквер, 17 – в том же самом месте, где жили Россетти и Деверелл во времена существования «Братства». Жилище мгновенно заполнилось средневековыми реликвиями (доспехи, рукописи, эмали, гравюры Дюрера, мебель, расписанная самими художниками). Так всё и начиналось, и Россетти недаром почувствовал, что с «новобранцами» возрождается выветрившийся дух прерафаэлизма. В 1858 году был создан The Hogarth Club, собравший среди своих членов практически всех представителей движении. Медиевистские настроения в викторианской поэзии и живописи находились в этот период на пике популярности. «Смерть Артура» получила аналог в виде «Королевских идиллий» Альфреда Теннисона (1855), проиллюстрированных Хантом, Миллесом, Россетти и Вулнером в 1859 году. Эта же тема вдохновила Морриса на реализацию одного из главных литературных проектов прерафаэлитов – на книгу «Защита Гвиневры».

 

Чем продиктован выбор обоев для знаменитых сборников «Садок судей» (1910), «Нагой среди одетых» (1913), «Танго с коровами» (1914)? Сам Каменский в автобиографии «Путь энтузиаста» так комментирует жест русских авангардистов: «…напечатать книгу на обратной стороне комнатных дешёвых обоев, - это в знак протеста против роскошных буржуазных изданий». Очевидно, что сама идея обоев могла появиться прямо или косвенно под впечатлением от деятельности Морриса, широко известной в России. В библиотеке в Speke Hall копия портрета Наполеона кисти А. Гро помещена на фоне одного из ранних рисунков для обоев Уильяма Морриса под названием Pomegranate.  

 

  Алджернон Чарлз Суинберн (1837-1909) – английский поэт-декадент, выпускник Итона и Оксфорда, верный друг Россетти. Рос и развивался в атмосфере неприятия: ведь он ненавидел спорт, был галломаном, да ещё и рыжим. С 13 лет начал коллекционировать редкие издания драматургов-елизаветинцев. Первые лирические опыты Суинберна – элегии в древнегреческой манере (латынь и греческий юноша знал в совершенстве).

В 1862 году опубликовал большую статью о «Цветах зла» Бодлера, а в 1866 году вышел сборник «Стихов и баллад», вызвавший ожесточённые нападки. Поэт обратился к табуированным в викторианском обществе темам: внебрачная связь, плотская любовь, однополая любовь. Особенно шокировал языческий по духу «Сад Прозерпины». Такого скандала Англия не знала со времён «Дон Жуана» Байрона. За начинающего поэта вступились Рёскин и семья Россетти. Суинберн продолжал скандализовать «стыдливых» викторианцев: выпустил со своим предисловием том избранных стихов Байрона, вступил в открытую связь с четырежды разведённой актрисой Адой Айзекс Менкен (она умерла в Париже в 1868 году), «чересчур закладывал за галстук».

В 1879 году здоровье поэта, подорванное алкоголизмом и беспорядочной жизнью, ухудшилось настолько, что его близкий друг, адвокат Теодор Уоттс-Дантон, убедил Суинберна переехать к нему в предместье Лондона. В доме Тео, под неусыпным надзором его заботливой семьи, поэт и прожил последние 30 лет своей жизни, почти полностью поправив физическое и душевное здоровье. Его справедливо считают «не только великим поэтом, но и великим критиком».

 

В эти годы Алджернон почти не писал стихов, занимаясь в основном художественной прозой и литературоведением. Как поэт Суинберн обновил систему английской просодии, окончательно утвердил в лирике трёхсложные размеры и дольник, освоил новые ритмы.

 

Алджернон Чарлз Суинберн

 

Гермафродит 

 

I

 

Очнись и губы дай для поцелуя,

  В слепой любви забудь покой ночей.

 Всего, что умерло, твой рот мертвей:

Он только улыбается впустую.

 

Из двух Любовей выбери любую –

Пусть даже всласть ты не упьёшься ей.

Схватились две любви  груди твоей,

Пока одна не подомнёт другую.

 

Их пламенем твой полыхает рот,

И плоть твоя дрожит от их дыханья;

И кто хоть раз тебя увидел, тот

 

Идёт по кругу вечного терзанья:

Желанье в нём к отчаянью ведёт,

 Отчаянье рождаёт в нём желанье.

 

 

Из «Сада Прозерпины»

 

<…>Едва сюда вступая,

 Все станем мы равны;

Здесь нет сиянья рая

И пыток Сатаны;

Всё, что прекрасно было

И нас с ума сводило –

Ум, красота и сила, -

Здесь превратилось в сны.

 

Богиня ждёт бесстрастно

Под блёклою листвой,

И смертных манит властно

Бессмертною рукой

Она в своей твердыни,

И поцелуй Богини –

Холодный, точно иней, -

Страстней любви земной.

 

Средь теней обречённых,

Безмолвна и бледна,

Ждёт всех земнорождённых

В саду своём она;

Он давно забыла

Мать-землю и светила,

Всё в мире ей постыло –

Царице царства сна.

 

Здесь сохнут крылья страсти,

Здесь дружбы мавзолей,

Здесь умирает счастье

И боль былых скорбей,

Здесь тени дней забытых,

Цветов, под снегом скрытых,

Стволов, ветрами сбитых,

Нехоженых путей <…>

 

                                                 Перевод Георгия Бена

 А. Ч. Суинберн. Сад Прозерпины. – СПб.: Изд-во «Пушкинского фонда», 2003.

 

Стихотворения Уильяма Морриса

 

 

Человек умный, исполненный восхищения

по отношению к священным, прекрасным

и подлинным вещам, для которых у него

всегда найдётся оригинальное суждение.

Если бы не его странности и вспышки

ярости, разрушающие исходящее от него

обаяние, в моих глазах он был бы

совершенным героем...

Бёрн-Джонс о Моррисе (н. 1850-х)

  

Self-portrait by William Morris, 1856 

Self-portrait by William Morris, 1856

 

I

 

Надпись на изголовье старинной кровати

 

Ветер-шатун,

Мороз-колотун –

На Темзе реке,

А ты – вдалеке

От зимней стыни

В моей теплыни.

В доме старинном

Думай в невинном

Глубоком сне

О лете, весне

Зеленолистой

И голосистой

Лесной капелле,

В душе и теле

Без треволненья.

Оставь сомненья,

Люби меня

До утра дня.

Я немало

Перевидала:

И смех, и слёзы,

И мир, и грозы.

О них смолчу я.

Одно хочу я

Сказать: о люди,

В добре и в худе

Есть откровенье –

Отдохновенье!

 

                           17. 12. 1999

                           See:

                  The Oxford Book of English Verse, 1250 – 1918.

                          Chosen and Edited

                        By Sir Arthur Quiller-Couch.

                       New Edition. Reprinted 1948.

                        Oxford. At the Clarendon Press.

                               XXXII, 1168 p. –

                             P. 974-975. № 808.

 

© Перевод Евг. Фельдмана

                

II

 

Уильям Моррис

 

Две красные розы, скрещённые под луной

 

Была одна леди, что в замке жила,

С большими глазами, стройна и высока,

И пела она от полудня до полудня:

Две красные розы, скрещённые под луной.

 

Был рыцарь, что мимо неё проезжал,

Ранней весной, когда высохли дороги;

И он услышал, как пела леди в полдень:

Две красные розы, скрещённые под луной.

 

Но не остановился он,

А проскакал галопом мимо замка;

И оставил ту леди, что пела в полдень:

Две красные розы, скрещённые под луной.

 

Ибо, несомненно, началась битва,

И пурпур с золотом сошлись;

Он пришпоривал коня до следующего тёплого полудня;

Две красные розы, скрещённые под луной.

 

Но битва раскинулась от холма до холма,

От ветряной мельницы до водяной;

И он сказал себе, когда близился полдень:

Две красные розы, скрещённые под луной.

 

Едва ли б увидели вы за пурпурным и синим

Золотой шлем или золотую туфлю;

И он вскричал, когда бой стал жарче к полудню:

Две красные розы, скрещённые под луной.

 

Мне думается, он остановился, когда снова проезжал

У замка, насквозь промокнув от грязи и дождя;

И его губы сжались, чтобы поцеловать в полдень

Две красные розы, скрещённые под луной.

 

А в мае она покорилась короне,

Всё было золотым, и ни следа коричневого,

И рожки протрубили в замке в полдень,

Две красные розы, скрещённые под луной.

 

Ноябрь

 

 Утомились ли твои глаза? Не слишком ли устало сердце

Бороться с сомнением и мыслями,

Чья бесформенная завеса сгущается и темнеет над тобой,

Словно завитки тумана, тронутые дымом, что спустился

На дно долины, теперь ослепшей и пустой?

Настолько ли устала ты, что больше для тебя нет мира

Вне этих четырёх стен, занавешенных болью и мечтами?

 

Взгляни на мир снаружи, где луна,

На полпути между корнями и листвой высоких деревьев,

Превращает мёртвую полночь в дивный полдень,

Безмолвный и полный чудес, ибо лёгкий ветерок

Умер ещё на рассвете, и ни образов,

Ни дневных надежд не осталось в небе или на земле –

Разве это не прекрасно, подобно чуду из чудес?

 

Да, я смотрел, и я увидел там ноябрь;

Он кажется неизменной печатью перемен,

Прекрасной смертью всего прекрасного, что жило однажды;

Сияющим знаком одиночества, слишком большого для меня,

Странным призраком ужасающей вечности,

В этой неизменной пустоте, как могут они расстаться,

Эти протянутые лихорадочные руки, это беспокойное сердце?

 

У Авалона

 

Корабль с щитами под солнцем,

Шесть дев вокруг мачты;

На каждой - багряный золотой венец,

На последней – зелёное платье.

 

Зелёные флаги, что трепещут на ветру,

Украшены лицами прекраснейших дам,

А портрет Гиневры

Был в центре каждого паруса.

 

Корабль с парусами под ветром,

Шесть рыцарей вокруг штурвала;

Их шлемы надеты, и, полуслепые,

Они проходят под множеством взглядов.

 

Изорванный пурпур знамён

Скоро сойдёт, обнажив наконечники копий.

Те шесть рыцарей скорбно несут

В своих шлемах пряди жёлтых волос.

 

Подстрочный перевод Яны Хроменко

 

 Приложение I

 

D. G. Rossetti. Death Bed (Joanna Boyce)

D. G. Rossetti. Death Bed (Joanna Boyce) 

 

 

Данте Габриэль Россетти

 

Зодиакальная перемена

 

Во тьме, где Смерть, за рядом ряд,

Они бредут – их скорбен вид;

Печально на меня глядят,

Кто бросит, кто задержит взгляд:

Но каждый, проходя, молчит.

Молчит и та, одна из них,

Кто никогда меня не ждёт,

Кто, прячась в сумрак дум своих,

Вдыхая затхлый запах вод,

Лишь я приближусь – прочь идёт.

 

Любимая! В те дни, когда

Сплеталась наших судеб нить,

Могли мы только иногда

Свои пути соединить

И дни досуга вместе длить.

 

Ты - ближе всех! Где дом такой –

Награда моему труду,

Где я – жилец, а не изгой

И где блаженство я найду,

Где скажешь ты: «Приди, я жду»?  

 

Обладание

 

Без остановки облако плывёт

Над западным холмом,

Но цель его скитаний – вне заката;

По воле ветра, что забылся сном,

Притихший бриз не возмущает вод,

Венчает пена белая накаты

Высоких волн: духовной жажды гнёт

Уже слабее; но теперь, когда ты

Бесстрастен, как утёс,

Вдруг сцепишься в объятьях с этим днём

И с поцелуями глотаешь капли слёз.

 

Перевод Валерия Савина

Россетти Д. Г. Дом жизни: Поэзия, проза. – СПб.: Азбука-классика, 2005.

 

Drawing of E. Siddal by Rossetti

 Drawing of E. Siddal by Rossetti

 

Примечания

 

«Spheral Change» - одно из последних стихотворений Россетти (1881). Очевидно, вызвано чувством тоски по его умершей жене Элизабет Сиддал.

 

«Possession» - написано в 1881 году. Обладает основными стилистическими особенностями позднего Россетти – звукописью, сложностью ритма и размера, насыщенностью образного строя.

Формальный изыск, как считают исследователи, затрудняет восприятие, но изощрённость, символичность поздней лирики Россетти – не только черты индивидуальной поэтики, но и яркий пример викторианской техники пряток и подмен, которая порождает проблему «обладания».

Вот уже два десятилетия так называемый «филологический роман» активно разрабатывает различные аспекты данной проблемы, шедевром английской литературы признан роман Антонии Байетт «Обладать» (Букеровская премия 1990 года, Орден Британской империи).

 

Приложение II

 

Из переводов Евгения Фельдмана

 

Филип Берк Марстон 

 (1850-1887)

 

Замок в Испании / A Castle in Spain

 

Пиренеи! Пиренеи!

Краше замка и мощнее

           Не бывало и не будет под луною.

Пир с восхода до заката. –      

Славный замок был когда-то!

           Как-то там теперь гнездо родное?

 

Неужели мне не снится?

Разоренье без границы,

           Свищет ветер над седыми кирпичами.

Люди, где вы? – Только духи,

Что влечёт к такой разрухе,

           Собираются здесь длинными ночами.

 

Для души моей болящей

Замок – рай непреходящий,

           Где заглядывают звёзды через крышу.

Скорбный, мрачный, нелюдимый,

Знаю: женщины любимой

           Я здесь больше не увижу, не услышу!

                         31. 08. 2007

© Перевод Евг. Фельдмана

 

Публикации:

Семь веков английской поэзии. Кн. 3 / Сост. Е. В. Витковский. – М.: Водолей Publishers, 2007. – 1008 с. – С. 141.

 

Два мотива / The Two Burdens

 

Любовь пролетела, крылами махая;

Над морем Любовь пролетела, вздыхая,

            Сквозь тучи, что громо-и молниеносны.

И вал поднимал, - а Любовь всё летела,

            Летела туда, где рождаются Вёсны.

 

И в Северном Царстве Любовь очутилась,

И в лилии, в розы Любовь опустилась,

            И песню запела, гирлянды сплетая.

И были в той песне все звуки природы,

А в звуках – свиданья, и смерти, и роды,

            И клики войны, и молитва святая.

 

Распутала ветви, и стало здесь ясно,

Что молоды двое, что пара прекрасна,

            Что солнечным светом пронизаны чащи.

Но листья пришли в неожиданный трепет,

И правду поведал их сбивчивый лепет:

            Счастливые дни, как роса преходящи!

 

И Смерть пролетела, крылами махая,

Над морем она пролетела, вздыхая.

              Услышала крылья Любовь издалёка

И, чуть погодя, оценила в размахе,

Взглянула глазами испуганной птахи,

              Заплакала, в страхе терзаясь жестоко.

 

И враз наступило холодное время,

И Смерть возложила на бледное темя

             Свой бледный венец, не завещанный Богом.

А ветер шумел в кипарисовой роще,

И, бурный в своей неожиданной мощи,

             Он мёртвые листья гонял по дорогам. 

 

И Смерть кропотливо распутала ветки

И молвила: «Вот – разлучу я вас, детки!»

             Расстались навеки жених и невеста.

И тягостна тишь, и страданья сугубы,

Когда не находишь любимые губы

            И сам не найдёшь ни покоя, ни места!

                                1 -2. 09. 2007 

© Перевод Евг. Фельдмана

 

Публикации:

Семь веков английской поэзии. Кн. 3 / Сост. Е. В. Витковский. – М.: Водолей Publishers, 2007. –   1008 с. – С. 141.

  

Филип Бурк Марстон

 Из английской Википедии

 

Филип Бурк Марстон (13 августа 1850 – 13 февраля 1887) – английский поэт. Родился в Лондоне. Его отец, Джон Уэстленд Марстон (1819 – 1890), писал стихотворные драмы и дружил с Диккенсом, Макриди и Чарльзом Кином. Крёстными родителями Филипа были Филип Джеймс Бейли и Дина Мьюлок. В отцовском доме рядом с Чок-фарм он познакомился с литераторами и актёрами поколения своего отца, в том числе семьёй Россетти, Суинберном, Артуром О’Шонесси и Генри Ирвингом.

В четыре года его зрение начало угасать, и постепенно он почти полностью ослеп.

Его мать умерла в 1870. Его невеста, Мэри Несбит, умерла в 1871; его ближайший друг, Оливер Мэдокс Браун, в 1874; сестра Сисели, его личный секретарь, в 1878; в 1879 умерла его оставшаяся сестра, Элеанор, которая сошла в могилу почти сразу вслед за своим мужем, поэтом О’Шонесси, и двумя их детьми.

В 1882 смерть его главного поэтического соратника и вдохновителя, Данте Габриэля Россетти, последовала вскоре после смерти другой родственной души Марстона, Джеймса Томсона (B.V.), которого вынесли при смерти из комнат его слепого друга, где он искал убежища от своих последних невзгод в начале июня того же года.

Неудивительно, что стихи Марстона стали печальными и меланхоличными. Идиллии о жизни цветов, как, например, его раннее и очень красивое стихотворение “Роза и ветер” (The Rose and the Wind), сменились мечтами о сне и вечном покое после смерти. Эти особенности и оттенки переживаний прослеживаются в трёх опубликованных сборниках Марстона, “Волна песни” (Songtide (1871)), “Всё” (All in All (1873)) и “Голоса ветра” (Wind Voices (1883)). Стихи Марстона были собраны в 1892  его верным другом поэтессой Луизой Чендлер Моултон.

В более поздние годы он писал новеллы для “Home Chimes” и других американских журналов, при содействии миссис Чендлер Моултон. Он был намного больше известен в Америке, чем на родине.

Его здоровье начало подрываться с 1883; в январе 1887 он потерял голос и очень страдал от невозможности быть понятым. Память о нём почтили Гордон Хейк в стихотворении “Слепой мальчик” (Blind Boy) и Суинберн в сонете, начинающемся со строки: “Дней лет наших – семьдесят лет”. Существует глубоко личный портрет слепого поэта, сделанный его другом Коулсоном Кернаханом в “Горе и песни” (Sorrow and Song (1894)). 

 

Перевод Яны Хроменко

Приложение III

 

Артур О`Шонесси

 (1844 – 1881)

 

       Посмертная Любовь / Love after Death

 

Лишь тусклое мерцанье в подземелье.
Уснул в слезах, но сон сильней, чем врач.
Открыл глаза – уже напрасен плач.
Дух Милой – будто образ в узкой келье -

стоит в цветах над скорбною постелью.
Любимый облик обессмертил сам палач,
лихая Смерть. И мнимый взор горяч,
улыбчив после выпитого зелья.

А Память роется в тех кратких днях,
как масло каплет, душу теребя,
шепча о счастье и трагичной тризне.

Нам было радостно, нас мучил страх.
Теперь я спрашиваю сам себя,
как всё стряслось, и как сломались жизни.

 

Исчезающее лицо / A fading Face

 

Из тускло освещённой глубины
прошедшего бегут воспоминанья,
в лице - как мраморные - очертанья.
Смешались явь и пурпурные сны,

и на твоём челе отражены
цвета и блеск небесного сиянья.
В изгибах рта мерцает обаянье.
Они навек улыбками полны.

Ты далеко. Глаза глядят во тьму,
хотя их будто только подсинили.
И я дивлюсь подобной синеве.

Ты смотришь мимо. Где ж ты – не пойму.
У Господа? Навек в твоей могиле
да у меня в бессонной голове.

 

Перевод Владимира Кормана

 

Над выпуском работали: Барановская Е. П., Хроменко Я. и Ермакова Т.

HTML-верстка: Демченков С.А.

Особая благодарность – переводчику, лауреату Бунинской премии Евгению Давыдовичу Фельдману.

 

  

Ветряной мельницы своими руками Ветряной мельницы своими руками Ветряной мельницы своими руками Ветряной мельницы своими руками Ветряной мельницы своими руками Ветряной мельницы своими руками Ветряной мельницы своими руками Ветряной мельницы своими руками Ветряной мельницы своими руками Ветряной мельницы своими руками

Тоже читают:



Субару легаси 1993 схема

Темная основа под макияж

Как сделать книгу для человека

Идеи для подарка своими руками из фото

Поздравление мужа с годовщиной свадьбы 1 год смешные